Стих о мировосприятии сталиниста

Иван Иванов

 Засосы Сталина на теле,
Следы жестоких поцелуев,
Меня вожди все отымели
Большим тоталитарным хуем.

Я раб, я жажду наслажденья,
Я жажду армии вождей,
Объятый жадным наважденьем,
Ебите, братцы, веселей!

Меня ебут, а я крепчаю,
Пассивный раб своей страны,
Ебите в рот, налейте чаю,
Ебите в жопу, пацаны.

Ебите дружно и с присвистом,
Ебите ласково толпой,
Орать я буду голосисто,
Везде услышат сладкий вой.

Еби, товарищ Каганович,
Еби, великий вождь Бронштейн,
Еби, дружище Абрамович,
Как завещал тебе Эйнштейн.

Мой зад видал и не такое,
Великий евразийский зад,
Ебали в рот меня толпою,
Что позабыл, где рай, где ад.

Моя страна - мой повелитель,
Я всем даю за просто так.
Ты скажешь - педик я пассивный?
Тогда ты конченный мудак!

Я патриот, я евразиец,
Я за страну свою умру!
А ты, подонок-кровопиец,
Иди на nahui.ru

Мне вождь мой скажет: "Дохни, сука!"
И я задохну, без проблем,
Без свиста, возгласа и звука
Задохну, братцы, насовсем.

А скажет вождь: "Соси хуище!",
Так я хуище пососу,
Могу анал ему почистить,
И сам себе я в рот поссу.

Я раб - я в полном подчинении,
Меня ебут - я только рад,
От ебли радостно кончаю,
Вперёд-назад, вперёд-назад!

Мне скажет вождь - поешь фекалий,
Я радостно сожру говно,
Ради страны моей великой,
Что есть мне просто всё равно.

Сожру пакет, сожру я мебель,
Сожру расчёску и газету,
Запью водой из унитаза,
Должно перевариться к лету.

Я раб - а ты мой повелитель,
Мой вождь, мой царь, мой господин,
Мой евразийский вождь-спаситель,
Мой евразийский карантин.

Меня ебут, а я крепчаю,
Я евразиец! Патриот!
Ебите в рот, налейте чаю,
Ебите в рот, ебите в рот!

Моя задача - подчиненье,
Мой вождь - хозяин мой и друг,
Еби, мой вождь, до наважденья,
Еби меня - мой зад упруг!

Рабы всех стран, соединяйтесь
В великой оргии рабов,
Рабами вечно оставайтесь,
FUCK OFF, FUCK OFF, FUCK OFF, FUCK OFF!
 

 Хе-хе, отлично. :))
 

 От души!
 

 Вот что я обнаружил, забив в Гугл "с пулей в животе" (требовалось для приятеля-хирурга).

http://www.netslova.ru/kolker/degen.html
--------------------------------------------------------------------

Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей,
Дай-ка лучше погрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки,
Мне ещё наступать предстоит.

Говорят: вот она, суровая правда! Наконец-то, шестьдесят лет спустя, мы ее дождались, а то всё не знали. Оказывается, на фронте убивают, там бывало холодно и валенок не хватало. Не смешно ли? Выходит, для суровой правды нужны рифмы, прозой сказать - не достаточно. А ведь прозой и не такое сказано, пострашнее. Вот наш уровень осмысления поэзии: анекдотический уровень. Вот какую мы ей жалкую роль предназначаем.
Умиляются: написал семнадцатилетний мальчик, не успевший школу окончить, а сколько в нем мужества! Не сентиментальничает над умирающим, хоть и знает: сегодня - его, а завтра - меня. Смотрит в глаза страшной действительности.
Еще говорят: великолепные стихи. Это, с позволения сказать, вздор. По исполнению они не хороши не плохи: в точности ватерлиния. Говоря о фактуре, можно отметить, что их несколько оживляет дактилическое окончание, нечастое в русском анапесте после Некрасова; оно сообщает этим стихам напевность, подкупает читателя. Народ именно на это и откликнулся инстинктивно - потому что больше (если отстранить содержание) откликнуться тут не на что: стихи как стихи. Народ прав. В этом подсознательном отклике есть еще и протест, тоже инстинктивный, - приговор не только всякому дыр-бул-щилу, но и Маяковскому с Кирсановым под мышкой. На подстознательном уровне народ знает: стихи должны быть песней: текст, из которого вовсе изгнано песенное начало, - не стихи. Но это к слову.
Зато содержание этого неплохого-нехорошего восьмистишья, его нравственное наполнение, отделяемое от текста, - постыдно. (То, что отделяемое - уже дурной знак. В настоящих стихах форма и содержание нерасчленимы.) Лирический герой радуется смерти товарища, пляшет над умирающим, собирается - задумайтесь! - греть руки над его кровью, снимать с живого валенки - и всё это говорит умирающему в глаза. Тот, несчастный, переживает самую страшную минуту всякой человеческой жизни. Его одиночество беспредельно. Самые мужественные теряют в эту минуту власть над собою. Самых мужественных - утешают, это в природе человека, не потерявшего человеческого облика. Вспомним, как Пушкин с пулей в животе корчился и орал на смертном одре: "Что это?! Что это?!" Безымянный умирающий солдат - не Пушкин, но страдание всех уравнивает. Не сочувствовать смертельной агонии - тут надо зверем быть. И лирический герой этого стихотворения - именно зверь, молодой ликующий зверь, ликующий от мысли, что сегодня не он, а другой достался Молоху, ему же валенки перепадут, он может поживиться на смерти ближнего.
Перед нами чистый, безупречный образчик социалистического реализма: освобожденный от квасного патриотизма и замоскворецкого холуйства. Вот таким человек и должен быть: материальным, без примеси не то что духовного, а хоть душевного начала. Он должен быть устремлен к светлому будущему, к победе, а не к страданиям какого-то одиночки с распоротым животом. Убит - в яму. Что? Еще дышит? Всё равно туда. Нам наступать нужно. Деген сделал то, что не удавалось Симоновым: создал похожий портрет советского человека. Оттого он и нравится уцелевшим представителям "новой человеческой общности", состраданию чуждой: советскому народу. Пушкин и Толстой с одинаковым отвращением отвернулись бы от такого.
 

 Это стихотворение, в ряду прочих достижений социалистического реализма, - пограничный столб между двумя литературами двух народов. На знамени первой литературы, русской литературы XIX века, созданной русским народом, написано misericordia. Вся она, эта литература вымершего народа, о двух вещах: о парении духа (о высоком в человеке) и о сострадании к тем, кому хуже, чем тебе. Оттого и великой слывет. Литература XX века, по объему десятикратно первую превосходящая, по духу тысячекратно ей уступает, гонит высокое, ни на минуту (как целое) не поднимается до философии сострадания - ни в досоветское, ни в послесоветское время, о советском же и говорить нечего. На великую - не тянет. Эта литература создана не русским народом (с ним к 1922 году покончили), а русскими вольноотпущенниками, рабами, сожравшими народ. Отсюда - ее первобытная жесткость, безупречно представленная в этом стихотворении. (с)

Мой вывод: ну что ж, коли они пытались лишить нас души, вытравить из нас нашу естественную потребность - жить человеками, то вернем же им их же "продукт". Давайте начнем с малого - с интернетов, а там - видно будет.
Белое движение, мобилизуйтесь. У нас, господа, скоро будет много работы..
 

 Весьма занятно.
 

 ЖОСТКО *БАТЬ КРАСНОЖОПЫХ
 

 А если им понравится?