Фантастика. Юмор.

Анна Орлова

 Евгений Чемеревский

ОНИ ПРИДУМАЮТ...
1
- Туговато я сегодня соображаю,- пожаловался Главный.- Это как же прикажешь понимать?
К такого рода новостям надо давать привыкнуть. Я выдержал аккуратную паузу и повторил:
- Круглая, шеф. Им взбрело в голову, что она круглая.
Откинувшись в кресле, Главный обозрел меня с таким любопытством, будто я лично выдумал весь этот срам. Минуту-другую он что-то прикидывал, беззвучно шевеля губами, и, наконец, облегчённо вздохнул:
- Дураки. Объясни им, что все, кто снизу, осыплются с неё как горох.
- Уже пробовал. У них на этот счёт теория имеется, и, надо сказать, довольно складная. Дескать, не туда тянет, где низ, а вовсе наоборот: куда тебя тянет свалиться, там низ и есть. А поскольку...
Главный рывком выпрямился и проткнул меня неподвижным взглядом. Я послушно замолк.
- А поскольку...- повторил он, пытаясь зацепиться,- поскольку... Не маячь, сбиваешь. Значит, поскольку Земля круглая и все вещи притягивает к середине, то низ у всех разный, но обязательно под ногами? Так, что ли?
- Вы уловили самую суть, шеф. Именно так они, с позволения сказать, рассуждают.
Главный недоверчиво покачал головой, пытаясь нащупать логическую брешь. Потом восхищённо заёрзал в кресле:
- Ну ты подумай! Всё наизнанку вывернули, а комар носа не подточит. Хоть сейчас к исполнению.
- Так их ли в этом заслуга? - восторженно пропел я, поспевая за хозяйским настроением.
За что и был пожалован презрительной гримасой:
- Сколько я вас учил - избегайте прямой лести. Трудно разве заметить: "Неплохая иллюстрация потенциальных возможностей мозга к приобретению навыков абстрактного мышления"? А уж я соображу, на чей счёт это отнести. Ну-ка, потренируйся.
- В полной мере,- отбарабанил я,- проявляется специфическая видовая способность к сложному адаптивному поведению.
- Молодец. У тебя, кстати, тоже. Если научишься не слишком очевидно подлизываться, могу протерпеть тебя достаточно долго. А теперь ступай и растолкуй им насчёт слонов и черепахи. Помечтали, и будет.
Я замешкался, выбирая, что легче: выложить всё сразу или сбежать, отсрочив неминуемую нахлобучку.
- Не получится, шеф,- выдавил я, наконец.- Они усматривают парадокс.
- Вот как? И кто же это изволит усматривать?
- Философы.
- Кто такие?
- Вроде мудрецов, только ещё и нахалы. Ведь до чего додумались! "Ну хорошо,- говорят,- мир покоится на трёх огромных слонах. Поверим. Слоны стоят на черепахе. Допустим. А на чём держится черепаха?"
- И на чём же она у нас держится?
- Вот и они хором заладили: на чём?
Тут мы оба замолчали. У меня не осталось сомнений, что добром это не кончится.
- Кто отвечает за материальную часть? - прохрипел Главный и, когда позвали Первого, незамедлительно перешёл к делу:
- На чём у нас держится мир?
Это вместо "здрасьте". Первый был догадлив и мигом побледнел:
- В процессе реализации означенного объекта, учитывая ситуацию и личные указания...
- Меня не интересует история вопроса,- оборвал его Главный.- Будьте любезны отвечать по существу.
- Так вы же... то есть... На слонах.
- Вот так. Коротко и ясно. А слоны?
- На черепахе.- Первый судорожно глотнул, уловив направление начальнической мысли.
- А черепаха?
Первый молчал. Я бы на его месте тоже счёл за благо молчать.
- Поторопитесь с ответом,- предложил Главный тем ледяным тоном, что скрывает самые мрачные глубины его ярости. И, посмотрев в упор на обомлевшего от страха Первого, приговорил:
- Боюсь, мне с вами придётся расстаться.
И тут же расстался.
 

 После чего долго и рассеянно глядел прямо перед собой, зябко кутаясь в просторную хламиду. Наконец, вспомнил про меня:
- Давно это у них - философия?
- Да лет уже, пожалуй, триста.
- Почему молчали?
- Не смели. Думали, пройдёт.
- Пройдёт,- вяло передразнил уже поостывший шеф.- В другой раз промолчишь, отправлю вслед за ним. И много их, твоих философов?
- Живых примерно с полсотни,- ответил я. Главный насупился, прикидывая, во что это станет.- Только если вы имеете в виду прямые методы, то они всё уже успели разболтать.
- Поди прочь,- услышал я и несказанно этому обрадовался.
Явившись на другой день с докладом, я понял, что шеф всю ночь работал. Вид у него был измученный. Не поднимая головы и роясь в бумагах, он назначил меня Первым. Я поблагодарил за доверие, а про себя подумал: долго ли протяну?
- Теперь смотри сюда.- Главный придавил ладонью большой лист. На нём были нарисованы два круга с кривыми линиями и затейливыми картинками. Один из кругов мне что-то смутно напоминал.- Синее - это вода, всё остальное - суша. Это восток, здесь твои умники. Это,- он щёлкнул пальцем по другому кругу,- запад. Здесь их пока нет, но со временем появятся. Запоминай, что тебе надо сделать. Берёшь эти самые восток с западом и прилаживаешь друг к дружке вот по этим чёрточкам. Да повниметельней, горками наружу. Потом это хозяйство накачаешь, чтобы получился шар. По стыку нашлёпай островков, как будто так и было, без нарочитости. И следи, чтобы тяжесть везде к середине, не то лови их потом охапками. Всё понятно?
- Почти всё,- сказал я, собирая бумаги. Оставался только один вопрос.- А куда черепаху?
Вместо ответа Главный так посмотрел на меня, что я попятился к двери, не завидуя ни себе, ни черепахе.
 

 2
- Я что-то плохо расслышал,- проворчал Главный.- Что ты там плетёшь?
- Теперь уже и вертится,- учтиво повторил я.
Шеф задумался. Скорее всего, о том, каких ещё ждать от них пакостей.
- Вот как. И что же - опять стройная теория?
- Это как водится. Компания там довольно пёстрая, но из самых отчаянных - один итальянец. Вот с таким воротником. Он ещё затеял как-то с башни железяками кидаться, полгорода перепугал.
- Так надо поучить манерам,- сухо посоветовал Главный.- Воротник, впрочем, можно оставить.
- Да если б он был один! А то выискался хитрый поляк: написал книжечку, да и помер. С него теперь без толку спрашивать, зато итальянец постарался, растрезвонил, где только мог.
- Словом, прошляпили,- закончил Главный.
- Простите, шеф. Мы все надеялись, что они сами это дело вот-вот уладят. Ведь судили воротника-то. Отрёкся!
- То есть, как это отрёкся? Что же у него - семь пятниц на неделе?
И в глазах шефа мелькнула тень разочарования.
- Отрёкся, шеф, уломали. А за порог вышел и говорит: мол, всё-таки она вертится. Я так и сел.
- Ах, всё-таки, значит, вертится! - подхватил Главный.- Что я в них ценю, так это постоянство. Стало быть, волчком?
- И вокруг Солнца.
- Что?
- Выходит дело, я успел наябедничать только наполовину.
- Вокруг Солнца,- подтвердил я.
Шеф посерьёзнел и, глядя в потолок, стал прикидывать детали:
- Ага. Круговые орбиты не подойдут, нужны эллиптические. И светило лучше не в центр, а в фокус. С эпициклами мы, выходит, перемудрили, они сами собой выписываются. Ты только подумай, всё сходится! М-да... Жаль будет молодцов.
Я собрал всё своё мужество и сказал, холодея:
- Там, шеф, вот что ещё. Они зрительных труб понастроили и смотрят в них до тринадцатой сферы. А мы сроду дольше седьмой не крутили. Не доходили руки.
- Как это не крутили? - загремел Главный.- Что значит "не доходили"? Может быть, ты забыл своего предшественника?
Помню, подумал я. И ещё с десяток других. А вслух сбивчиво залепетал:
- Так не поступало же указаний... То есть, конечно, и снизу, каждый на своём месте... Но ведь вечно напутают, и не хватает... Хотя не снимает ответственности.
- Уйди,- отрубил Главный.- Уйди с глаз долой.
Это было как раз то, что я надеялся услышать.
Наутро я не узнал кабинет шефа. Он походил одновременно на келью чернокнижника, часовую мастерскую и лавку детских игрушек. Всюду громоздилась хитроумная механика, всё летало, сверкало и лязгало.
- Будем перестраиваться,- заявил шеф, вытирая руки о полы бархатного камзола.- Запоминай. Эти колёса уберёшь, эти шпильки тоже долой. Планеты запустишь по эллипсам. Там на столе тетрадка с параметрами орбит. Другая - для комет и астероидов. До них тоже скоро докопаются, так уж лучше одним махом. Можешь приступать. Впрочем, погоди...
Он направился в тот угол кабинета, где сияла сфера неподвижных звёзд, единственно уцелевшая в его ночных космогониях. Немного постоял, задумчиво поглаживая сферу, и прислушался к доносящейся изнутри хрустальной мелодии, и вдруг одним ударом рассыпал её в сверкающую пыль. Я только ахнул.
- Нам нельзя быть непоследовательными,- пояснил он, тщательно отряхиваясь.- Да иди же ты, работай. Пусть всё летит и вертится. Повторяю: всё.
- Куда? - спросил я. Не спросил даже, а закричал. Потому что бывают моменты, когда и нашему брату жизнь становится в копейку.
- Там разберёмся,- честно сознался шеф.- Я в них верю.
 

 3
- Повтори,- глухо процедил шеф. Таким свирепым я его прежде не видел.
- От... от... Не могу, шеф. Язык не поворачивается.
Шеф молча подался в мою сторону. У меня сразу получилось:
- От обезьяны, шеф. Только я...
- Помолчи.
Он как-то сразу обмяк и грузно обвис на подлокотниках кресла. Я бесшумно выдохнул, стараясь о себе не напоминать.
- Стыд-то какой,- вымолвил он наконец.- Чтобы из криворотой мартышки и вдруг - на тебе, венец творения! Я не говорю об элементарной благодарности, но где же их хвалёная логика?
- Что касается исходного вида, шеф, то они предпочитают шимпанзе. И не вдруг, а постепенно. Они теперь помешались на эволюции.
- Эволюция? - оживился Главный.- Что-то новенькое.
- Французская выдумка. Я в этом пробовал разобраться. Если, к примеру, взять дождевого червя и вместо него сразу подсунуть африканского носорога, то все увидят, что их надули. Но если тот же фокус растянуть надолго, то никто не заметит. В этом вся штука: кто видел червяка - все давно вымерли, а кому встретился носорог - тому некогда рассуждать о всяких пустяках.
 

 - И сколько же на эти фокусы надо времени?
- Они говорят, миллиарда лет должно хватить.
Шеф тихо присвистнул:
- Вот уж, действительно, нахалы. Где ж они возьмут миллиард? - Он что-то прикинул и сказал твёрдо: - Нет, столько не дам. Пусть не надеются.
- А если меньше, то они опять парадоксов навыдумывают. В этой их эволюции промежуточных звеньев не хватило, так они всю землю перерыли.
- Нашли что-нибудь?
- Найдут. Вы же в них верите.
- Найдут,- повторил шеф.- Докопаются.
Он вышел из-за стола. На нём оказались линялые джинсы, кроссовки и майка с картинками.
На следующий день я едва протиснулся в кабинет Главного, доверху забитый книгами. Сам он сидел за столом, скрытый горой рукописей.
- Прошлый раз,- сказал шеф,- мы с перигелием Меркурия промахнулись. Они сто лет головы ломали. Однако нашёлся толковый малый, придумал, как вывернуться. Только тебе придётся поработать.
По извиняющейся интонации, столь редкой в его голосе, я понял, что работы хватит.
- Вот здесь,- шеф раскрыл мудрёный журнал,- сказано, как искривить пространство, а заодно и время. То есть сказано, что в конце концов должно получиться, а как это сделать, ты и сам сообразишь. Начало сдвинешь на десяток миллиардов лет назад. Чтобы не мучиться парадоксами, устроишь большой взрыв.
- Это из-за одного паршивого Меркурия?
- Дешевле не получается.- Шеф неожиданно притянул меня за лацкан и, зачем-то озираясь по сторонам, зашептал в самое ухо: - Вот ещё за чем последи: если где у какого тела материи отнимется, то чтоб у другого столько же и прибыло. Не больше и не меньше. У них сейчас с этим строго.
Он властно отстранил меня и вернул лицу обычное выражение.
- У нас завтра что? пятница? Вот и прекрасно. Отсчитаешь миллиард лет назад и заквасишь жизнь. По этой статье научишься плести хромосомы. Можешь не церемониться: если что запутаешь, они распутают. И пусть эволюционируют, раз им это нравится.
Я чуть не заплакал от досады:
- Шеф, ну как же так можно! Только и делаем, что крутимся как нанятые. Где же наша профессиональная гордость?
- Кому из нас двоих положено рассуждать! - зарычал в ответ Главный и запустил мне в голову самодельной чёрной дырой.
Шуточки у него, пожалуй, грубоваты,- успел я подумать, закрываясь энциклопедией. Но до чего быстро осваивает материал!
 

 4
На этот раз Главный понял с полуслова, но беспощадно выждал, пока я вконец не запутаюсь в намёках. Потом резко спросил:
- А если короче?
- Если короче,- ответил я, махнув на себя рукой,- то в этой гипотезе они больше не нуждаются.
- Занятно. А куда же мы в таком случае подевались?
- С этим у них никаких сложностей нет, шеф. Нас никогда и не было, и точка.
Шеф слабо кивнул, словно не ожидал услышать ничего другого. Он надолго занялся старинным чернильным прибором, рассеянно водя пальцем по его мраморному рисунку.
- Надо же, а я и не знал.- Он вышел из-за стола и поглядел на опустевшее потёртое кресло.- Значит, гипотеза.
Он направился к окну и так остервенело рванул створки, что вылетевший шпингалет звякнул у моих ног. За окном было по-прежнему. В густой траве гудели шмели, и дрожала тонкая паутина, река плескалась на порогах - всё своим чередом. Пёстрая бабочка беззаботно разложила крылья прямо на стекле.
Главный затаился и ловко накрыл её сложенной в совок ладонью.
- Интересно бы узнать,- сказал он, с любопытством заглядывая между пальцами,- откуда она взялась? И это всё откуда? - Он требовательно указал в окно.
- Они твердят, шеф, что это было всегда. Или же по всяким там законам получилось из тех вещей, что были ещё раньше.
- Допустим. А для чего там на горке торчит эта штука?
- Памятник архитектуры, шеф. Охраняется законом. С чего бы ей не торчать?
Возле реки надсадно нудил одолевающий бугор грузовик. На ближнюю сосну прилетела ворона, облюбовала самую хлипкую ветку и, примостившись, удовлетворённо каркнула.
- Принеси-ка мне отвёртку,- скомандовал Главный.
Не нашёл дела поважнее, чем ремонт покалеченного шпингалета. Я не сразу расслышал, что он бормочет себе под нос, так громко он колошматил чернильницей по согнутому штырю.
- Маешься из-за них, маешься,- приговаривал он в такт ударам.- Где я им наберу столько законов?
- Вот и я так думаю. А они ещё капризничают - подавай им законов не так много, чтобы запутаться, но достаточно, чтобы обойтись...
- Без лишних гипотез? Без нашей компании? Без кого ещё? Договаривай.
- Включая,- деликатно помог я.
- Однако, у них амбиции,- подытожил шеф, и пока он крутил отвёрткой, я пытался понять, нравится ему это или нет.- Ну что ж. Как они любят говорить, клиент всегда прав. А технически,- он прицелился к последнему винту,- технически это возможно, здесь они угадали. Завтра зайдёшь за указаниями.
 

 Он несколько раз щёлкнул, проверяя шпингалет. Окно было как новенькое.
- И нечего нюни распускать,- сказал шеф.- Не забывай о профессиональной гордости. Ступай, ступай. Поразвлекись. У них там сейчас весело.
В дверях я оглянулся. Шеф сидел на подоконнике, вполоборота к окну, в повисшей руке он сжимал обломок чернильницы. Взгляд его оторвался от пола, скользнул по стене, за окно и вернулся на пол. Мне казалось, что он меня не видит, но вдруг, едва заметно усмехнувшись, он проговорил:
- Помнишь, как мы строили им черепаху?
Я ещё потоптался немного и аккуратно прикрыл за собою дверь.

Журнал "Химия и жизнь", 1987, № 7.
 

 Генри Каттнер, Кэтрин Л. Мур

ХОГБЕНЫ
Прохвессор накрылся
Мы - Хогбены, других таких нет. Чудак прохвессор из большого города мог бы это знать, но он разлетелся к нам незванный, так что теперь, по-моему, пусть пеняет на себя. В Кентукки вежливые люди занимаются своими делами и не суют нос куда их не просят.
Так вот, когда мы шугали братьев Хейли самодельным ружьем (до сих пор не поймем, как оно стреляет), тогда все и началось - с Рейфа Хейли, он крутился возле сарая да вынюхивал, чем там пахнет, в оконце, - норовил поглядеть на крошку Сэма. После Рейф пустил слух, будто у крошки Сэма три головы или еще кой-что похуже.
Ни единому слову братьев Хейли верить нельзя. Три головы! Слыханное ли дело, сами посудите? Когда у крошки Сэма всего-навсего две головы, больше сроду не было.
Вот мы с мамулей смастерили то ружье и задали перцу братьям Хейли. Я же говорю, мы потом сами в толк не могли взять, как оно стреляет. Соединили сухие батареи с какими-то катушками, проводами и прочей дребеденью, и эта штука как нельзя лучше прошила Рейфа с братьями насквозь.
В вердикте коронер записал, что смерть братьев Хейли наступила мгновенно; приехал шериф Эбернати, выпил с нами маисовой водки и сказал, что у него руки чешутся проучить меня так, чтобы родная мама не узнала. Я пропустил это мимо ушей. Но, видно, какой-нибудь чертов янки-репортеришка жареное учуял, потому как вскорости заявился к нам высокий, толстый, серьезный дядька и ну выспрашивать всю подноготную.
Наш дядя Лес сидел на крыльце, надвинув шляпу чуть ли не до самых зубов.
- Убирались бы лучше подобру-поздорову обратно в свой цирк, господин хороший, - только и сказал он. - Нас Барнум самолично приглашал и то мы наотрез отказались. Верно, Сонк?
- Точно, - подтвердил я. - Не доверял я Финеасу. Он обозвал крошку Сэма уродом, надо же!
Высокий и важный дядька - прохвессор Томас Гэлбрейт - посмотрел на меня.
- Сколько тебе лет, сынок? - спросил он.
- Я вам не сынок, - ответил я. - И лет своих не считал.
- На вид тебе не больше восемнадцати, - сказал он, - хоть ты и рослый. Ты не можешь помнить Барнума.
- А вот и помню. Будет вам трепаться. А то как дам в ухо.
- Никакого отношения к цирку я не имею, - продолжал Гэлбрейт. - Я биогенетик.
Мы давай хохотать. Он вроде бы раскипятился и захотел узнать, что тут смешного.
- Такого слова и на свете-то нет, - сказала мамуля.
Но тут крошка Сэм зашелся криком. Гэлбрейт побелел как мел и весь затрясся. Прямо рухнул наземь. Когда мы его подняли, он спросил, что случилось.
- Это крошка Сэм, - объяснил я. - Мамуля его успокаивает. Он уже перестал.
- Это ультразвук, - буркнул прохвессор. - Что такое "крошка Сэм" коротковолновый передатчик?
- Крошка Сэм - младенец, - ответил я коротко. - Не смейте его обзывать всякими именами. А теперь, может, скажете, чего вам нужно?
Он вынул блокнот и стал его перелистывать.
Я у-ученый, - сказал он. - Наш институт изучает евгенику, и мы располагаем о вас кое-какими сведениями. Звучали они неправдоподобно. По теории одного из наших сотрудников, в малокультурных районах естественная мутация может остаться нераспознанной и... - Он приостановился и в упор посмотрел на дядю Леса.
- Вы действительно умеете летать? - спросил он.
Ну, об этом-то мы не любим распространяться. Однажды проповедник дал нам хороший нагоняй. Дядя Лес назюзюкался и взмыл над горами - до одури напугал охотников на медведей. Да и в библии нет такого, что людям положено летать. Обычно дядя Лес делает это исподтишка, когда никто не видит.
 

 Как бы там ни было, дядя Лес надвинул шляпу еще ниже и промычал:
- Это уж вовсе глупо. Человеку летать не дано. Взять хотя бы эти новомодные выдумки, о которых мне все уши прожужжали: между нами, они вообще не летают. Просто бредни, вот и все.
Гэлбрейт хлопнул глазами и снова заглянул в блокнот.
- Но тут с чужих слов есть свидетельства о массе необычных качеств, присущих вашей семье. Умение летать - только одно из них. Я знаю, теоретически это невозможно - если не говорить о самолетах, - но...
- Хватит трепаться!
- В состав мази средневековых ведьм входил аконит, дающий иллюзию полета, разумеется совершенно субъективную.
- Перестанете вы нудить? - взбешенного дядю Леса прорвало, я так понимаю - от смущения. Он вскочил, швырнул шляпу на крыльцо и взлетел. Через минуту стремительно опустился, подхватил свою шляпу и скорчил рожу прохвессору. Потом опять взлетел и скрылся за ущельем, мы его долго не видели.
Я тоже взбесился.
- По какому праву вы к нам пристаете? - сказал я. - Дождетесь, что дядя Лес возьмет пример с папули, а это будет чертовски неприятно. Мы папулю в глаза не видели, с тех пор как тут крутился один тип из города. Налоговый инспектор, кажется.
Гэлбрейт ничего не сказал. Вид у него был какой-то растерянный. Я дал ему выпить, и он спросил про папулю.
- Да папуля где-то здесь, - ответил я. - Только его теперь не увидишь. Он говорит, что так ему больше нравится.
- Ага, - сказал Гэлбрейт и выпил еще рюмочку. - О господи. Сколько, говоришь, тебе лет?
- А я про это ничего не говорю.
- Ну, какое воспоминание у тебя самое первое?
- Что толку запоминать? Только голову себе зря забиваешь.
- Фантастика, - сказал Гэлбрейт. - Не ожидал, что отошлю в институт такой отчет.
- Не нужно нам, чтобы тут лезли всякие, - сказал я. - Уезжайте отсюда и оставьте нас в покое.
- Но помилуйте! - он выглянул за перила крыльца и заинтересовался ружьем. - Это еще что?
- Такая штука, - ответил я.
- Что она делает?
- Всякие штуки, - ответил я.
- Угу. Посмотреть можно?
- Пожалуйста, - ответил я. - Да я вам отдам эту хреновину, только бы вы отсюда уехали.
 

 Он подошел и осмотрел ружье. Папуля встал (он сидел рядом со мной), велел мне избавиться от чертового янки и вошел в дом. Вернулся прохвессор.
- Потрясающе! - говорит. - Я кое-что смыслю в электронике, и, по моему мнению, это нечто выдающееся. Каков принцип действия?
- Чего-чего? - отвечаю. - Она дырки делает.
- Стрелять патронами она никак не может. В казенной части у нее две линзы вместо... Как, говоришь, она действует?
- Откуда я знаю.
- Это ты сделал?
- Мы с мамулей.
Он давай сыпать вопросами.
- Откуда я знаю, - говорю. - Беда с ружьями в том, что их надо каждый раз перезаряжать. Вот мы и подумали: смастерим ружье по- своему, чтобы его никогда не заряжать. И верно, не приходится.
- А ты серьезно обещал мне его подарить?
- Если отстанете.
- Послушай, - сказал он, - просто чудо, что вы, Хогбены, так долго оставались в тени.
- На том стоим.
- Должно быть, теория мутации верна! Вас надо обследовать. Это же одно из крупнейших открытий после... - и пошел чесать в том же духе. Я мало что понял.
В конце концов я решил, что есть только два выхода, а после слов шерифа Эбернати мне не хотелось убивать, пока шерифов гнев не остынет. Не люблю скандалов.
- Допустим, я поеду с вами в Нью-Йорк, раз уж вам так хочется, - сказал я. - Оставите вы мою семью в покое?
Он вроде бы пообещал, правда нехотя. Но все же уступил и забожился: я пригрозил, что иначе разбужу крошку Сэма. Он-то, конечно, хотел повидать крошку Сэма, но я объяснил, что это все равно без толку. Как ни верти, не может крошка Сэм поехать в Нью-Йорк. Он лежит в цистерне, без нее ему становится худо.
Вообще, прохвессор остался мною доволен и уехал, когда я пообещал встретиться с ним наутро в городке. Но все же на душе у меня, по правде сказать, было паскудно. Мне не доводилось еще ночевать под чужой крышей после той заварушки в Старом Свете, когда нам пришлось в темпе уносить ноги.
Мы тогда, помню, переехали в Голландию. Мамуля всегда была неравнодушна к человеку, который помог нам выбраться из Лондона. В его честь дала имя крошке Сэму. А фамилию того человека я уж позабыл. Не то Гвинн, не то Стюард, не то Пипин - у меня в голове все путается, когда я вспоминаю то, что было до войны Севера с Югом.
Вечер прошел, как всегда, нудно. Папуля, конечно, сидел невидимый, и мамуля все злилась, подозревая, что он тянет маисовой больше, чем положено. Но потом сменила гнев на милость и налила ему настоящего виски. Все наказывали мне вести себя прилично.
- Этот прохвессор ужас до чего умный, - сказала мамуля. - Все прохвессора такие. Не морочь ему голову. Будь паинькой, а не то я тебе покажу, где раки зимуют.
- Буду паинькой, мамуля, - ответил я.
Папуля дал мне затрещину, что с его стороны было нечестно: ведь я-то его не мог видеть!
- Это чтобы ты лучше запомнил, - сказал он.
- Мы люди простые, - ворчал дядя Лес. - И нечего прыгать выше головы, никогда это к добру не приводит.
- Я не пробовал, честно! - сказал я. - Только я так считаю...
- Не наделай бед! - пригрозила мамуля, и тут мы услышали, как в мезонине дедуля заворочался. Порой дедуля не двигался неделями, но в тот вечер он был прямо-таки живчик.
 

 Мы, само собой, поднялись узнать, чего он хочет. Он заговорил о прохвессоре.
- Чужак-то, а? - сказал дедуля. - Продувная бестия! Редкостные губошлепы собрались у моего ложа, когда я сам от старости слабею разумом! Один Сонк не без хитрости, да и то, прости меня, господи, дурак дураком.
Я только поерзал на месте и что-то пробормотал, лишь бы не смотреть дедуле в глаза - я этого не выношу. Но он на меня не обратил внимания. Все бушевал:
- Значит, ты собрался в этот Нью-Йорк? Кровь христова, да разве ты запамятовал, что мы как огня стережемся Лондона и Амстердама - да и Нью-Амстердама - из боязни дознания? Уж не хочешь ли ты попасть в ярмарочные уроды? Хоть это и не самое страшное.
Дедуля у нас старейший и иногда вставляет в разговор какие-то допотопные словечки. Наверное, жаргон, к которому привыкнешь в юности, прилипает на всю жизнь. Одного у дедули не отнимешь: ругается он лучше всех, кого мне довелось послушать.
- Ерунда, - сказал я. - Я ведь хотел как лучше!
- Так он еще речет супротив, паршивый неслух! - возмутился дедуля. - Во всем виноват ты, ты и твоя родительница. Это вы пресечению рода Хейли споспешествовали. Когда б не вы, ученый бы сюда и не пожаловал.
- Он прохвессор, - сообщил я. - Звать его Томас Гэлбрейт.
- Знаю. Я прочитал его мысли через мозг крошки Сэма. Опасный человек. Все мудрецы опасны. Кроме разве Роджера Бэкона, да и того мне пришлось подкупить, дабы... Не важно. Роджер был незаурядный человек. Внимайте же: никто из вас да не едет в Нью-Йорк. Стоит нам только покинуть сию тихую заводь, стоит кому-то нами заинтересоваться - и мы пропали. Вся их волчья стая вцепится и разорвет нас в клочья. А твои безрассудные полеты, Лестер, помогут тебе как мертвому припарки - ты внемлешь?
- Но что же нам делать? - спросила мамуля.
- Да чего там, - сказал папуля. - Я этого прохвессора угомоню. Спущу в цистерну, и дело с концом.
- И испортишь воду? - взвилась мамуля. - Попробуй только!
- Что за порочное племя вышло из моих чресел? - сказал дедуля, рассвирепев окончательно. - Ужли не обещали вы шерифу, что убийства прекратятся... хотя бы на ближайшее время? Ужли и слово Хогбена - ничто? Две святыни пронесли мы сквозь века - нашу тайну и честь Хогбенов! Посмейте только умертвить этого Гэлбрейта - вы мне ответите!
Мы все побледнели. Крошка Сэм опять проснулся и захныкал.
- Что же теперь делать? - спросил дядя Лес.
- Наша великая тайна должна остаться нерушимой, - сказал дедуля. Поступайте как знаете, только без убийств. Я тоже обмозгую сию головоломку.
Тут он, казалось, заснул, хотя точно про него никогда ничего не знаешь.
На другой день мы встретились с Гэлбрейтом в городке, как и договорились, но еще раньше я столкнулся на улице с шерифом Эбернати, который, завидев меня, зло сверкнул глазами.
- Лучше не нарывайся, Сонк, - сказал он. - Помни, я тебя предупреждал.
Очень неудобно получилось. Как бы там ни было, я увидел Гэлбрейта и рассказал ему, что дедуля не пускает меня в Нью-Йорк. Гэлбрейт не очень-то обрадовался, но понял, что тут уж ничего не поделаешь.
Его номер в отеле был забит научной дребеденью и мог напугать всякого. Ружье стояло тут же, и Гэлбрейт как будто ничего в нем не менял. Он стал меня переубеждать.
- Ничего не выйдет, - отрезал я. - Нас от этих гор не оттащишь. Вчера я брякнул сдуру, никого не спросясь, вот и все.
- Послушай, Сонк, - сказал он. - Я расспрашивал в городке о Хогбенах, но почти ничего не узнал. Люди здесь скрытные. Но все равно, их свидетельство было бы только лишним подтверждением. Я не сомневаюсь, что наши теории верны. Ты и вся твоя семья - мутанты, вас надо обследовать!
 

 - Никакие мы не мутанты, - ответил я. - Вечно ученые обзывают нас какими-то кличками. Роджер Бэкон окрестил нас гомункулами, но...
- Ч_т_о_?! - вскрикнул Гэлбрейт. - Что ты сказал?
- Э... Издольщик один из соседнего графства, - тут же опомнился я, но видно было, что прохвессора не проведешь. Он стал расхаживать по номеру.
- Бесполезно, - сказал он. - Если ты не поедешь в Нью-Йорк, я попрошу, чтобы институт выслал сюда комиссию. Тебя надо обследовать во славу науки и ради прогресса человечества.
- Этого еще не хватало, - ответил я. - Воображаю, что получится. Выставите нас, как уродов, всем на потеху. Крошку Сэма это убьет. Уезжайте-ка отсюда и оставьте нас в покое.
- Оставить вас в покое? Когда вы умеете создавать такие приборы? - он махнул рукой в сторону ружья. - Как же оно работает? - спросил он ни с того ни с сего.
- Да не знаю я... Смастерили, и дело с концом. Послушайте, прохвессор. Если на нас глазеть понаедут, быть беде. Большой беде. Так говорит дедуля.
Гэлбрейт стал теребить собственный нос.
- Что ж, допустим... А ответишь мне на кое-какие вопросы, Сонк?
- Не будет комиссии?
- Посмотрим.
- Нет, сэр. Не стану...
Гэлбрейт набрал побольше воздуху.
- Если ты расскажешь все, что мне нужно, я сохраню ваше местопребывание в тайне.
- А я-то думал, у вас в институте знают, куда вы поехали.
- А-а, да, - спохватился Гэлбрейт. - Естественно, знают. Но про вас там ничего не известно.
Он подал мне мысль. Убить его ничего не стоило, но тогда дедуля стер бы меня в порошок, да и с шерифом приходилось считаться. Поэтому я сказал: "ладно уж" - и кивнул.
Господи, о чем только этот тип не спрашивал! У меня аж круги поплыли перед глазами. А он распалялся все больше и больше.
- Сколько лет твоему дедушке?
- Понятия не имею.
- Гомункулы, хм... Говоришь, он когда-то был рудокопом?
- Да не он, его отец, - сказал я. - На оловянных копях в Англии. Только дедуля говорит, что в то время она называлась Британия. На них тогда еще навели колдовскую чуму. Пришлось звать лекарей... друнов? Друдов?
- Друидов?
- Во-во. Эти друиды, дедуля говорит, были лекарями. В общем, рудокопы мерли как мухи по всему Корнуэллу, и копи пришлось закрыть.
- А что за чума?
Я объяснил ему, как запомнил из рассказов дедули, и прохвессор страшно разволновался, пробормотал что-то, насколько я понял, о радиоактивном излучении. Ужас какую околесицу он нес.
- Искусственная мутация, обусловленная радиоактивностью! - говорит, а у самого глаза и зубы разгорелись. - Твой дед родился мутантом! Гены и хромосомы перестроились в новую комбинацию. Да ведь вы, наверно, сверхлюди!
- Нет уж, - возразил я. - Мы Хогбены. Только и всего.
- Доминанта, типичная доминанта. А у тебя вся семья... э-э... со странностями?
- Эй, легче на поворотах! - пригрозил я.
- В смысле - все ли умеют летать?
- Сам-то я еще не умею. Наверно, мы какие-то уроды. Дедуля у нас - золотая голова. Всегда учил, что нельзя высовываться.
- Защитная маскировка, - подхватил Гэлбрейт. - На фоне косной социальной культуры отклонения от нормы маскируются легче. В современном цивилизованном обществе вам было бы также трудно утаиться, как шилу в мешке. А здесь, в глуши, вы практически невидимы.
- Только папуля, - уточнил я.
- О боже, - вздохнул он. - Скрывать такие невероятные природные способности... Представляете, что вы могли бы совершить?
Вдруг он распалился пуще прежнего, и мне не очень-то понравился его взгляд.
- Чудеса, - повторял он. - Все равно что лампу Алладина найти.
- Хорошо бы вы от нас отвязались, - говорю. - Вы и ваша комиссия.
- Да забудь ты о комиссии. Я решил пока что заняться этим самостоятельно. При условии, если ты будешь содействовать. В смысле - поможешь мне. Согласен?
- Не-а, - ответил я.
- Тогда я приглашу сюда комиссию из Нью-Йорка, - сказал он злорадно.
Я призадумался.
- Ну, сказал я наконец, - чего вы хотите?
- Еще не знаю, - медленно проговорил он. - Я еще не полностью охватил перспективы.
 

 Но он готов был ухватить все в охапку. Сразу было видать. Знаю я такое выражение лица.
Я стоял у окна, смотрел на улицу, и тут меня вдруг осенило. Я рассудил, что, как ни кинь, чересчур доверять прохвессору - вовсе глупо. Вот я и подобрался, будто ненароком, к ружью и кое-что там подправил.
Я прекрасно знал, чего хочу, но, если бы Гэлбрейт спросил, почему я скручиваю проволочку тут и сгибаю какую-то чертовщину там, я бы не мог ответить. В школах не обучался. Но твердо знал одно: теперь эта штучка сработает как надо.
Прохвессор строчил что-то в блокноте. Он поднял глаза и заметил меня.
- Что ты делаешь? - спросил он.
- Тут было что-то неладно, - соврал я. - Не иначе как вы тут мудрили с батарейками. Вот сейчас испытайте.
- Здесь? - возмутился он. - Я не хочу возмещать убытки. Испытывать надо в безопасных условиях.
- Видите вон там, на крыше, флюгер? - я показал пальцем. - Никто не пострадает, если мы в него прицелимся. Можете испытывать не отходя от окна.
- Это... Это не опасно? - ясно было, что у него руки чешутся испытать ружье. Я сказал, что все останутся в живых, он глубоко вздохнул, подошел к окну и неумело взялся за приклад.
Я отодвинулся в сторонку. Не хотел, чтобы шериф меня увидел. Я-то его давно приметил - он сидел на скамье возле продуктовой лавки через дорогу.
Все вышло, как я и рассчитывал. Гэлбрейт спустил курок, целясь в флюгер на крыше, и из дула вылетели кольца света. Раздался ужасающий грохот. Гэлбрейт повалился навзничь, и тут началось такое столпотворение, что передать невозможно. Вопль стоял по всему городку.
Ну, чувствую, самое время сейчас превратиться в невидимку. Так я и сделал.
Гэлбрейт осматривал ружье, когда в номер ворвался шериф Эбернати. А с шерифом шутки плохи. У него был пистолет в руке и наручники наготове; он отвел душу, изругав прохвессора последними словами.
- Я вас видел! - орал он. - Вы, столичные, думаете, что вам здесь все сойдет с рук. Так вот, вы ошибаетесь!
- Сонк! - вскричал Гэлбрейт, озираясь по сторонам. Но меня он, конечно, увидеть не мог.
Тут они сцепились. Шериф Эбернати видел, как Гэлбрейт стрелял из ружья, а шерифу палец в рот не клади. Он поволок Гэлбрейта по улице, а я, неслышно ступая, двинулся следом. Люди метались как угорелые. Почти все прижимали руки к щекам.
Прохвессор продолжал ныть, что ничего не понимает.
- Я все видел! - оборвал его Эбернати. - Вы прицелились из окна - и тут же у всего города разболелись зубы! Посмейте только еще раз сказать, будто вы не понимаете!
Шериф у нас умница. Он с нами, Хогбенами, давно знаком и не удивляется, если иной раз творятся чудные дела. К тому же он знал, что Гэлбрейт - ученый. Так вот, получился скандал, люди доискались, кто виноват, и я оглянуться не успел, как они собрались линчевать Гэлбрейта.
Эбернати его увел. Я немножко послонялся по городку. На улицу вышел пастор посмотреть церковные окна - они его озадачили. Стекла были разноцветные, и пастор никак не мог понять, с чего это они вдруг расплавились. Я бы ему подсказал. В цветных стеклах есть золото - его добавляют, чтобы получить красный тон.
В конце концов я подошел к тюрьме. Меня все еще нельзя было видеть. Поэтому я подслушал разговор Гэлбрейта с шерифом.
- Все Сонк Хогбен, - повторял прохвессор. - Поверьте, это он перестроил проектор!
- Я вас видел, - отвечал Эбернати. - Вы все сделали сами. Ой! - Он схватился рукой за челюсть. - Прекратите-ка, да поживее! Толпа настроена серьезно. В городе половина людей сходит с ума от зубной боли.
 

 Видно, у половины городских в зубах были золотые пломбы. То, что сказал на это Гэлбрейт, меня не очень-то удивило.
- Я ожидаю прибытия комиссии из Нью-Йорка; сегодня же вечером позвоню в институт, там за меня поручатся.
Значит, он всю дорогу собирался нас продать. Я как чувствовал, что у него на уме.
- Вы избавите меня от зубной боли - и всех остальных тоже, а не то я открою двери и впущу линчевателей! - простонал шериф. И ушел прикладывать к щеке пузырь со льдом.
Я прокрался обратно в коридор и стал шуметь, чтобы Гэлбрейт услыхал. Я подождал, пока он не кончит ругать меня на все корки. Напустил на себя глупый вид.
- Видно, я маху дал, - говорю. - Но могу все исправить.
- Да ты уж наисправлял достаточно. - Тут он остановился. - Погоди. Как ты сказал? Ты можешь вылечить эту... Что это?
- Я осмотрел ружье, - говорю. - Кажется, я знаю, где напорол. Оно теперь настроено на золото, и все золото в городе испускает тепловые лучи или что-то в этом роде.
- Наведенная избирательная радиоактивность, - пробормотал Гэлбрейт очередную бессмыслицу. - Слушай. Вся эта толпа... У вас когда-нибудь линчуют?
- Не чаще раза-двух в год, - успокоил я. - И эти два раза уже позади, - так что годовую норму мы выполнили. Жаль, что я не могу переправить вас к нам домой. Мы бы вас запросто спрятали.
- Ты бы лучше что-нибудь предпринял! - говорит. - А не то я вызову из Нью-Йорка комиссию! Ведь тебе это не очень-то по вкусу, а?
Никогда я не видел, чтобы человек с честным лицом так нагло врал в глаза.
- Дело верное, - говорю. - Я подкручу эту штуковину так, что она в два счета погасит лучи. Только я не хочу, чтобы люди связывали нас, Хогбенов, с этим делом. Мы любим жить спокойно. Вот что, давайте я пойду в ваш отель и налажу все как следует, а потом вы соберете тех, кто мается с зубами, и спустите курок.
- Но... Да, но...
Он боялся, как бы не вышло еще хуже. Но я его уговорил. На улице бесновалась толпа, так что долго уговаривать не пришлось. В конце концов я плюнул и ушел, но вернулся невидимый и подслушал, как Гэлбрейт уславливается с шерифом.
Они между собой поладили. Все, у кого болят зубы, соберутся и рассядутся в мэрии. Потом Эбернати приведет прохвессора с ружьем и попробует всех вылечить.
- Прекратится зубная боль? - настаивал шериф. - Точно?
- Я... Вполне уверен, что прекратится.
Эбернати уловил его нерешительность.
- Тогда уж лучше испробуйте сначала на мне. Я вам не доверяю.
Видно, никто никому не доверял.
Я прогулялся до отеля и кое-что изменил в ружье. И тут я попал в переплет. Моя невидимость истощилась. Вот ведь как скверно быть подростком.
Когда я стану на сотню-другую лет постарше, то буду оставаться невидимым сколько влезет. Но пока я еще не очень-то освоился. Главное, теперь я не мог обойтись без помощи, потому что должен был сделать одно дело, за которое никак нельзя браться у всех на глазах.
Я поднялся на крышу и мысленно окликнул крошку Сэма. Когда настроился на его мозг, попросил вызвать папулю и дядю Леса. Немного погодя с неба спустился дядя Лес; летел он тяжело, потому что нес папулю. Папуля ругался: они насилу увернулись от коршуна.
- Зато никто нас не видел, - утешал его дядя Лес. - По-моему.
- У городских сегодня своих хлопот полон рот, - ответил я. - Мне нужна помощь. Прохвессор обещал одно, а сам затевает напустить сюда комиссию и всех нас обследовать.
- В таком случае ничего не поделаешь, - сказал папуля. - Нельзя же кокнуть этого типа. Дедуля запретил.